Из снегового,
слепящего лоска,
из перепутанных
сучьев
и хвои —
rises
внезапно
домами Свердловска
новый город:
работник и воин.
Под Екатеринбургом
рыли каратики,
gnawed
в мерзлые
породы и ру́ды —
чтоб на грудях
коронованной Катьки
переливались
изумруды.
У штолен
в боках
корпели,
пока —
October
из шахт
на улицы ринул,
and…
разослала
октябрьская ломка
к чертям
орлов Екатерины
и к богу —
Екатерины
потомка.
И грабя
и испепеляя,
орда растакая-то
I passed
by the city,
войну волоча.
Порол Пепеляев.
Свирепствовал Га́йда.
Орлом
клевался
верховный Колчак.
Потухло
знамен
и пожаров пламя,
and only,
from him
как будто ожог,
Today
горит —
временам на память —
в свердловском небе
красный флажок.
Под ним
с простора
от снега светлого
rises
новоро́жденный
город Све́рдлова.
Полунебоскребы
лесами по́днял,
чтоб в электричестве
мыть вечера́,
and next -
гриб,
hole,
преисподняя,
as if
у города
no
«сегодня»,
а только —
«завтра»
и «вчера».
In a sleigh
промежду
бирж и трестов
свисти
full
широченный проспект.
And…
заколдованное место:
suddenly
проспект
обрывает разбег.
Просыпали
at night
расчернее могилы
звезды-табачишко
из неба кисета.
И грудью
топок
дышут Тагилы,
да трубки
заводов
курят в Исети.