Sketches (1927)

CONTENT

Ездил я так
Немного о чехе
Чешский пионер
Наружность Варшавы
Поверх Варшавы

ЕЗДИЛ Я ТАК

Я выехал из Москвы 15 april. First city of Warsaw. На вокзале встречаюсь с т.
Аркадьевым, представителем ВОКСа в Польше, and so on. Ковальским, варшавским ТАССом. В Польше решаю не задерживаться. Скоро польские писатели будут принимать Бальмонта.
Хотя Бальмонт и написал незадолго до отъезда из СССР почтительные строки, обращенные ко мне: …”И вот ты написал блестящие страницы, Ты между нас возник как некий острозуб…” and so on. d., – я все же предпочел не сталкиваться в Варшаве с этим блестящим поэтом, выродившимся в злобного меланхолика.
Я хотел ездить тихо, даже без острозубия.
В первый приезд я встретился только с самыми близкими нашими друзьями в Польше: поэт Броневский, художница Жарновер, критик Ставер.
На другой день с представителем Вокса в Чехословакии, великолепнейшим т.
Калюжным, выехали в Прагу.
На Пражском вокзале – Рома Якобсон. Он такой же. Немного пополнел. Работа в отделе печати пражского полпредства прибавила ему некоторую солидность и дипломатическую осмотрительность в речах.
В Праге встретился с писателями-коммунистами, с группойДеветеил”. Как я впоследствии узнал, это – недевять сил”, eg, лошадиных, а имя цветка с очень цепкими и глубокими корнями. Ими издается единственный левый, и культурно и политически (как правило только левые художественные группировки Европы связаны с революцией), журналСтавба”. poets, writers, архитектора: forest, Сайферт, Махен, Библ, Незвал, Крейцер и др. Мне показывают в журнале 15 стихов о Ленине.
Архитектор Крейцер говорит: “В Праге, при постройке, надо подавать проекты здания, сильно украшенные пустяками под старинку и орнаментированные. Без такой общепринятой эстетики не утверждают. Бетон и стекло без орнаментов и розочек отцов города не устраивает. Только потом при постройке пропускают эту наносную ерунду и дают здание новой архитектуры”.
В театре левыхОсвобозене Дивадло” (обозрение, мелкие пьески, мюзикхолльные и синеблузные вещи) я выступил между номерами сНашим” and “Левыммаршами.
“Tea” в полпредстве – знакомство с писателями Чехословакии иатташэ интеллектюэль” France, Germany, Югославии.
Большой вечер вВиноградском народном доме”. Мест на 700. Были проданы все билеты, потом корешки, потом входили просто, потом просто уходили, не получив места. Было около 1 500 person.
Я прочел доклад “10 лет 10-ти поэтов”. Потом были читаны “150 000 000” в переводе проф. Матезиуса. 3-я часть –Я и мои стихи”. В перерыве подписывал книги. Штук триста. Скучная и трудная работа. Подписи – чехословацкая страсть.
Подписывал всем – от людей министерских до швейцара нашей гостиницы.
Утром пришел бородатый человек, дал книжку, где уже расписались и Рабиндранат Тагор и Милюков, и требовал автографа, и обязательно по славянскому вопросу: как раз – пятидесятилетие балканской войны. Пришлось написать:
Не тратьте слов_а_ на братство славян.
Братство рабочих – и никаких прочих.
Привожу некоторые отзывы о вечере по якобсоновскому письму: but) В газете социалистических легионеров (и Бенеша) “Narodni osvobozeniот 29/IV сообщается, что было свыше тысячи человек, что голос сотрясал колонны и что такого успеха в Праге не имел еще никто! б) ГазетаLid. Nov.от 28/IV сожалеет о краткости лекции, отмечает большой успех, остроумие новых стихотворений, излагает лекцию. at) В официальнойCeskoslov. Republika– отзыв хвалебный (сатира, ораторский пафос и пр.), но наружность не поэтическая. r) В мининдельскойPrager Presse– панегирик. d) В коммунистическойRude Pravo– восторгается и иронизирует по поводу фашистских газетVecerni list” and “Narod” (орган Крамаржа), которые возмущены терпимостью полиции и присутствием представителей мининдела, сообщают, что ты громил в лекции Версальский мир, демократию, republic, чехословацкие учреждения и Англию и что английский посланник пошлет Бенешу ноту протеста.
Этих газет тебе не посылаю, потерял, но посылаю следующий номерNarod”, который суммирует обвинения и требует решительных мер противиностранных коммунистических провокаторов”.
Narodni osvobozeniот 29/IV насмехается над глупой клеветой газетыNarod”. …Из Праги я переехал в Германию. Остановился в Берлине от поезда до поезда, условясь об организации лекции.
На другой день – 3 часа – Париж.
Когда нас звали на чествование Дюамеля в Москве, Брик, основываясь на печальном опыте с Мораном и Берро, предложил чествовать французов после их возвращения во Францию, когда уже выяснится, что они будут писать об СССР.
Первым мне попалось в Париже интервью с Дюамелем. Отношение к нам на редкость добросовестное. Приятно.
С Дюамелем и Дюртеном мы встретились в Париже на обеде, устроенном французскими писателями по случаю моего приезда.
Были Вильдрак – поэт-драматург, author “Пакетбота Тенеси”, Рене – редактор “Europe”, Бушон – музыкант, Базальжетт – переводчик Уитмена, Мазарель, известный у нас по многим репродукциям художник, etc.
Они собираются на свои обеды уже с 1909 of the year.
Люди хорошие. Что пишут – не знаю. По разговорам – в меру уравновешенные, в меру независимые, в меру новаторы, в меру консерваторы. Что пишут сюрреалисты (новейшая школа французской литературы), я тоже не знаю, но по всему видно – они на лефовский вкус.
Это они на каком-то разэстетском спектакле Дягилева выставили красные флаги и стали говор спектакля покрывать Интернационалом.
Это они устраивают спектакли, на которых действие переходит в публику, причем сюрреалистов бьет публика, публику бьют сюрреалисты, а сюрреалистов опять-таки лупятажаны”. Это они громят лавки церковных украшений с выпиленными из кости христами.
I do not know, есть ли у них программа, но темперамент у них есть. Многие из них коммунисты, многие из них сотрудники “Klarte”.
Перечисляю имена: Андрей Бретон – поэт и критик, Луи Арагон – поэт и прозаик, Поль Элюар, poet, Жан Барон и др.
Interesting, что эта, I think, предреволюционная группа начинает работу с поэзии и с манифестов, повторяя этим древнюю историю лефов.
Большой вечер был организован советскими студентами во Франции. Было в кафе “Voltaire”.
В углу стол, направо и налево длинные комнаты. Если будет драка, придется сразукор-а-кор”, стоим ноздря к ноздре. Странно смотреть на потусторонние, забытые с временБродячих собак” person. Насколько, eg, противен хотя бы один Георгий Иванов со своим моноклем. Набалдашник в челке. Сначала такие Ивановы свистели.
Пришлось перекрывать голосом. Стихли. Во Франции к этому не привыкли.
Полицейские, в большом количестве стоявшие под окнами, радовались – сочувствовали. И даже вслух завидовали: “Source, нам бы такой голос”.
Приблизительно такой же отзыв был помещен и в парижскихПоследних новостях”.
Было около 1200 person.
Berlin. Tea, устроенный обществом советско-германского сближения.
Прекрасное вступительное слово сказал Гильбо (вместо заболевшего т. Бехера).
Были члены общества: ученые, беллетристы, режиссеры, товарищи изРотэ Фанэ”; как говорит товарищ Каменева, “весь стол был усеян крупными учеными”. Поэт был только один – говорят (Роган говорил), в Германии совестятся писать стихи – глупое занятие. Поэт довольно престарелый. Подарил подписанную книгу. Из любезности открыл первое попавшееся стихотворение – и отступил в ужасе. Первая строчка, попавшаяся в глаза, It was: “Птички поют” and so on. d. в этом роде.
Положил книгу под чайную скатерть: когда буду еще в Берлине – возьму.
Отвел душу в клубе торгпредства и полпредстваКрасная звезда”. Были только свои.
Товарищей 800.
В Варшаве на вокзале встретил чиновник министерства иностранных дел и писателиБлока” (левое объединение).
На другой день начались вопли газет.
– Милюкову нельзя – Маяковскому можно.
– Вместо Милюкова – Маяковский и т. d. It turns out, Милюкову, путешествующему с лекциями по Латвии, Литве и Эстонии, в визе в Польшу отказали. Занятно.
Я попал в Варшаву в разгар политической борьбы: выборы.
Список коммунистов аннулирован.
Направо от нашего полпредства – полицейский участок. Налево – клуб монархистов.
К монархистам на автомобилях подъезжают пепеэсовцы. Поют и переругиваются.
Мысль о публичном выступлении пришлось оставить. Помещение было снято. Но чтение стихов могло сопровождаться столкновением комсомольцев с фашистами. Пока это не к чему.
Ограничился свиданиями и разговорами с писателями разных группировок, пригласивших меня в Варшаву.
С первыми – сДзвигней”. “Дзвигня– рычаг. Имя польского левого журнала.
Это самое близкое к нам.
Во втором номере – вижу переведены и перепечатаны письма Родченко, так великолепно снижающие Париж. Хвалить Париж – правительственное дело. Он им займы дает. (Чего это Лувр Полонскому втемяшился – Полонскому с него даже займа нет!) Бороться против иностранной мертвой классики за молодую живую польскую литературу и культуру, левое и революционное – одно из делДзвигни”.
Интереснейшие здесь: поэт Броневский, только что выпустивший новую книгу стиховНад городом”. Интересно его стихотворение о том, what “сыщик ходит между нами”.
Когда оно читалось в рабочем собрании, какие-то молодые люди сконфуженно вышли.
Поэт и работник театра Вандурский. Он один на триста тысяч лодзинских рабочих.
Он ведет свою работу, несмотря на запрещения спектаклей, разгромы декораций и т. d. Одно время он начинал каждое действие прологом из моейМистерии-буфф”.
Критик Ставер.
Художница Жарновер – автор обложкиДзвигни”, etc.
Следующая встреча – с большим объединением разных левых и девствующих, mainly “Блока” (не Александра).
Первыми вижу Тувима и Слонимского. Оба поэты, писатели и, by the way, переводчики моих стихов.
Тувим, obviously, очень способный, беспокоящийся, волнующийся, что его не так поймут, писавший, может быть и сейчас желающий писать, настоящие вещи борьбы, but, obviously, здорово прибранный к рукам польским официальным вкусом. Сейчас выступает с чтениями стихов, пишет для театров и кабаре.
Слонимский спокойный, самодовольный. Я благодарю его за переводЛевого марша”.
Слонимский спрашивает: “И за ответ тоже?” Ответ его вроде шенгелевского совета (удивительно, наши проплеванные эстеты с иностранными беленькими как-то случайно солидаризируются) – вместолевой, левой, левойон предлагает “up, up, up”.
Говорю: “for “up” пускай вас в Польше хвалят”.
Я не перечисляю друзей изДзвигни”. Кроме них: Захорская – критик, Пронашко – художник-экспрессионер, Рутковский – художник, Стэрн – поэт, Ват – беллетрист и переводчик, etc.
Читаю стихи. При упоминании в стихеПисьмо Горькомуимени Феликса Эдмундовича вежливо спрашивают фамилию и, узнав,- умолкают совсем.
Последняя встреча – сПен-клубом”. Это разветвление всеевропейскогоКлуба пера”, объединяющее, как всегда, маститых.
Я был приглашен. Я был почти их гостем.
Утром пришел ко мне Гетель – председатель клуба.
Человек простой, умный и смотрящий в корень. Вопросы только о заработках, о профессиональной защите советского писателя, о возможных формах связи. Гетель увел меня на официальный завтрак с узким правлением – маститых этак шесть-семь.
Разговор вертелся вокруг способов получения авторских гонораров за переводимые Советским Союзом, хотя бы и с кроющими примечаниями, things. Малость писателей завтракающих при большом количестве членов объясняется, should be, дороговизной завтраков и боязнью, как бы из-за меня чего не вышло, а им чего не попало.
Общие выводы.
По отношению к нам писатели делятся на три группы: обосновавшиеся и признанные своей буржуазной страной, которые и не оборачиваются на наше имя, или вполне хладнокровны, или клевещут. Центр – это те, степень сочувствия которых измеряется шансами на литературную конвенцию и связанною с ней возможностью получить за переводы. Последние, это первые для нас,- это рабочие писатели и лефы всех стран, связь которых с нами – это связь разных отрядов одной и той же армии – атакующей старье, разные отряды одного революционного рабочего человечества.
[1927]

Rate:
( No ratings yet )
Share with your friends:
Vladimir Mayakovsky
Add a comment